Осип и Надежда Мандельштам: влияние жены на творчество поэта

0
Матущенко Виктория Владимировна6/22/2020

Мандельштам искал спасения на юге, но снова возвращался и снова бежал. Пе­тербург — боль Мандельштама, его стихи и его немота. Кто выдумал, что это я не любила Петербурга и рвалась в Москву, потому что там жил мой любимый брат?.. Сенти­ментальная версия нашей жизни… Я никогда не имела на Мандельштама ни малейшего влияния, и он скорее бросил бы меня, чем свой город. Бросил он его задолго до меня, а потом повторно бросал и дал точное объяснение: „В Петер­бурге жить — словно спать в гробу…" Хотела б я знать, при чем здесь мой брат, с которым я действительно всегда дружила… В „буддийской Москве“, в „непотребной столи­це“ Мандельштам жил охотно и даже научился находить в ней прелесть — в ее раскинутости, разбросанности, буд­дийской остановленности, тысячелетней внеисторичности и даже в том, что она не переставала грозить ему из-за уг­ла. Жить под наведенным дулом гораздо легче, чем в не­крополе с его пришлым, много раз сменявшимся населе­нием, всегда мертвым, но равномерно двигающимся по улицам, и, наконец, самым страшным в стране террором, остекленившим и так мертвые глаза горожан. […]

Аскетизма в Мандельштаме не было ни на грош, а же­ланий — сколько угодно. Его всегда тянуло на юг, он лю­бил светлые большие комнаты, бутылку сухого вина к обеду, хорошо сшитый костюм, а не стряпню из Москвошвея, а главное румяную булочку, предмет наших вожделений после первого, еще непривычного голода. Он любил порядок и упорно клал на место вещи, которые я разбрасывала по всей комнате. Я замечала у мужчин ши­зофреническую страсть к порядку, но у Мандельштама было нормальное отношение к комнате, а я богемничала. Зато пыль я вытирала — даже на шкафу…

В начале двадцатых годов мы как бы притирались друг к другу, а это не простое дело. Первый громовой скандал разразился, когда я улизнула на аэродром, где по блату меня покружили на учебной машине и я узнала, что такое „мертвая петля“. Домой я вернулась полная впечатлений, но рассказать о воздушной прогулке мне не пришлось. В „Путешествии в Армению“ есть несколько слов о „мертвых петлях“, но я здесь ни при чем. Он вы­слушал не меня, а Борю Лапина, которому устроил полет тот же человек, что и мне, вскоре разбившийся где-то над Кавказским хребтом. Человек этот был странный, с чрез­мерными связями, и Мандельштама возмущало, что я его пускаю в дом. Я пускала всех и ничего не понимала ни в людях, ни во времени.

„Мертвые петли“, о которых я сейчас ничего не слы­шу, тогда были модной новинкой, а я не могла не соблаз­ниться модой. Мандельштам решительно не понимал, от­куда у меня берутся желания, которых у него нет. Ему хотелось, чтобы я всегда ждала его, и только его одного, как невеста Алексея: „А я думала, ты вернешься, прила­скаешь меня немножко…" И ему не хватало во мне „важ­ной замужней прелести“, как он выразился потом про ар­мянских крестьянок. Но я совсем не отличалась ни кротостью, ни терпением, и мы ежеминутно сталкива­лись лбами, шумно ссорились, как все молодые пары, и тут же мирились. Он ловко перелавливал меня, когда я норовила сбежать — не навсегда, а немножко, и вдалбли­вал мне в голову, что пора крутни и развлечений кончи­лась. Я ему не верила — всюду девчонки-жены старались улизнуть и развлечься, а мальчишки-мужья скандали­ли, пока не находили и для себя какой-нибудь забавы. Я не понимала разницы между мужем и случайным лю­бовником и, сказать по правде, не понимаю и сейчас. Я знаю только, что у Мандельштама было твердое ядро, глубокая основа, несвойственная людям ни его поколе­ния, ни последующим. У него существовало понятие „жена“, и он утверждал, что жена должна быть одна. Мое поколение, собственноручно разрушившее брак, что я и сейчас считаю нашим достижением, никаких клятв вер­ности не признавало. […]

Так было и у нас с Мандельштамом. В Киеве, как я го­ворила, мы бездумно сошлись на первый день, и я упорно твердила, что с нас хватит и двух недель, лишь бы „без переживаний“… Когда он привез меня в Москву — перед Грузией, — я смертельно обиделась на Экстер, которая сказала Таирову: „Вы помните мою ученицу — она вы­шла замуж за Мандельштама“. Я сочла это сплетней и вмешательством в мои личные дела: какое кому дело, с кем я живу!.. Постепенно я убедилась, что, как ни верти, меня все равно считают женой Мандельштама, и посте­пенно свыклась с этой мыслью. Мандельштам смеялся над моей дурью, ругал за нигилизм и медленно, но твердо брал меня в руки.

Сам же Мандельштам, несмотря на твердую основу, тоже был человеком своего поколения, и в его голове ско­пилось немало дури в причудливом сочетании с основой. Его возмущала моя готовность к разрыву, а я восставала против петербургской накипи, пахнущей „жоржиками“ и „Собакой“. Он сильно влиял на меня, делал меня для себя, но и я чем-то меняла его своей нетерпимостью и го­товностью расстаться в любой момент.

Однажды Мандельштам потребовал, чтобы я говорила ему „ты“. В первые годы дневным словом у меня было „вы“, как у большинства моих современниц. Скорее все­го, оно само собой перешло бы в „ты“, но Мандельштам был нетерпелив и сообщил мне об этом согласно прави­лам, усвоенным в „Собаке“: „Девчонок, которым я говoрю „ты“, а они мне „вы“, будет сколько угодно, а ты — мое „ты“… Сейчас я думаю, что „мое ты“ появилось не без Флоренского, которого тогда еще не удосужилась про­честь, но тогда все внимание обратила на „собачьи“ прелиминарии. Я ответила, что меня вполне устраивает роль девчонки „ты-вы“, а если ему нужна другая — ими и не пахло, — пусть уходит, а не то я уйду к кому-нибудь из мальчишек… Мандельштам искренно удивился: у всех его петербургских друзей водились „девчонки“, и они нисколько не мешали существованию приятных жен. Он знал еще, что с виду непреклонные дамы „в спальню, ви­дя в этом толк, пускали негодяев“. Этого он для себя не хотел и с меня не спускал глаз. Мне он упорно внушал, что вся мировая литература занималась изменой женщи­ны, не придавая ни малейшего значения мужской изме­не. Я перевела это на бабью мудрость: мужчина несет из дому, а женщина в дом, но так как у нас дома не было, обещала в случае чего „отнести в другой дом“…

Ссоры вспыхивали зря, на пустом месте, и прошло нема­ло времени, пока мы на опыте убедились, что измена, будь то со стороны мужчины или женщины, не радость, не весе­лое порхание бабочек, а настоящая беда. Но всю жизнь он стремился, чтобы я устроила ему сцену, поборолась за него, расшумелась, раскричалась. По неписаным законам моего поколения нам этого делать не полагалось, и единственный раз, когда я разбила тарелку и произнесла сакраменталь­ное: „Я или она“, он пришел в неистовый восторг: „Нако­нец-то ты стала настоящей женщиной!“ Случилось это го­раздо позже, и вообще эти проблемы прошли в нашей жизни боком, никакой роли не сыграв, и были случайным и минутным хмелем, как с моей, так и с его стороны. Не будь „собачьих“ правил, их бы и совсем не было. Ведь в та­ких вещах важна мода, обычай, общая настроенность, а мы вопреки моде, видимо, боялись потерять друг друга и пото­му не решались устраивать пляску веселых мотыльков. […]

Для нас с Мандельштамом все обстояло иначе. В дни сначала добровольной, а потом вынужденной изоляции, которая продолжается и по сегодняшний день, человек ищет свое „ты“, и Мандельштам из меня, случайной дев­чонки, упорно делал жену. Роль „жены“ мне не подходи­ла, да и время не способствовало образованию жен. Жена имеет смысл, если есть дом, быт, устойчивость, а ее не было в нашей жизни, а может, никогда больше не будет. Все мы жили и живем на вулкане. Жена организует дом и быт, у нее есть права и обязанности — помимо любви и страсти. В наши дни подружка была сподручнее жены. Подруга разделяет судьбу, а прав у нее нет никаких. Прав мне не нужно было никаких — в любви на „праве“ дале­ко не уедешь. Домом не пахло — земля всегда тряслась под ногами. Вот почему я яростно отбивалась от устарев­шей и нелепой роли жены и вместо этого стала веселой и бесправной подружкой. По-моему, Мандельштам только от этого выиграл: ведь подружка — это и есть „мое ты“. 

Н. Мандельштам. Мой муж — Осип Мандельштам. — М.: ACT, 2014. — С. 41, 69-73.
Следующая статья
Биографии
Бесконечная война Эрнеста Хемингуэя
Сотрудники американского посольства заинтересовались предложением Хемингуэя, и в начале мая его пригласил к себе новый американский посол на Кубе Браден. Хемингуэй изложил ему свой план, добавив, что в 1937 году в осажденном Мадриде помогал создавать сеть контрразведки. Он готов был предоставить небольшой дом для гостей в Финка-Вихия под штаб этой организации. От американского правительства он просил только снабдить будущих агентов оружием. Браден согласовал это предложение с премьер-министром кубинского правительства и благословил Хемингуэя. Хемингуэй на...
Биографии
Бесконечная война Эрнеста Хемингуэя
Биографии
Как работал Эрнест Хемингуэй?
Биографии
«Большой террор» ученых в СССР: Л. Д. Ландау и Ю. Б. Румер
Биографии
Как Д.И. Менделеев открыл периодический закон?
Биографии
Почему «тесловские турбины» потерпели неудачу на рынке?
Биографии
Никола Тесла и Тунгусский метеорит
Биографии
Никола Тесла: мировая система и конфликт с Дж. Морганом
Биографии
Как проходит защита диссертации у П. Л. Капицы?
Биографии
Методика преподавания академика П. Л. Капицы
Биографии
Как работает учёный? Воспоминания о П. Л. Капице
Биографии
Иван Петрович Павлов получает Нобелевскую премию
Биографии
П. Л. Капица и его увлечение шахматами
Биографии
Эдит Пиаф: «Наркотики превратили мою жизнь в ад»
Биографии
Экстремальное обучение новым навыкам — Софи Лорен
Биографии
Как стать режиссером: опыт советского кинорежиссера М. Ромма
Биографии
Преодоление тяжелой болезни работой на примере Гликерии Богдановой-Чесноковой